Головна » «Тарас Шевченко. Биографический очерк», Максим Славинский

«Тарас Шевченко. Биографический очерк», Максим Славинский

Жизнь великого украинского поэта сквозь призму времени кажется искупительной жертвой, принесённой судьбе за сво­боду родного народа. Жизнь эта ждёт ещё своего певца, вдохновенный рассказ которого раскрыл бы перед изумлёнными очами потомков всю трагическую красоту её.

Тарас Григорьевич Шевченко (носивший ещё и другую фамилию – Грушивский) родился 25 февраля 1814 года в с. Моринцах Звенигородского уезда Киевской губернии, в бедной семье крепостного крестьянина, принадлежавшего помещику Энгельгардту. Настоящей своей родиной, однако, Шевченко считал соседнее село Кирилловку, куда его отец пе­реселился через два года после рождения своего третьего ре­бёнка, Тараса, будущего великого поэта.

О раннем детстве Шевченко сохранилось немного сведе­ний, но внешние условия этой жизни представить не трудно, пользуясь аналогиями с другими украинскими крестьянски­ми семьями того и позднейшего времени. Отец и мать буду­щего поэта, вечно занятые работой, то барской, то своей, ос­тавляли своих детей, – всех их в семье было шестеро, – под надзором старика – деда Ивана, которому, ко времени рожде­ния Шевченко, было около 70 лет, и старшей дочери-подрост­ка Катерины, о которой её гениальный брат впоследствии трогательно вспоминает, как о своей «незабвенной, терпели­вой и нежной няньке». Естественно, что такой совместный надзор старика и подростка, на обязанности которых лежало к тому же всё домашнее хозяйство, мог отразиться на детях разве только тем, что их мыли и чесали по утрам, учили мо­литься Богу, кормили в урочные часы днём и укладывали спать к ночи. Все остальное время дети были предоставлены самим себе и жили своею детскою жизнью, единственно со­образуясь со своими склонностями. Так жили всегда, так жи­вут и теперь ещё крестьянские дети не только в Украине; хра­нителями их раннего возраста являются случаи и Бог, настав­ником – окружающая природа.

Но и в раннем детстве будущий великий поэт видимо выделялся из среды своих сверстников. В нём рано заговорила пытливость ума и буйная фантазия, свидетельствующая о высокой одарённости. Об этом говорит следующий эпизод, сохранившийся в воспоминаниях самого Шевченко и его родст­венников.

От своего деда, или от кого-нибудь из старших, шестилетний Тарас услышал о том, что небесный свод, висящий над Землёю, упирается на железные столбы, которые и удержива­ют его от падения. Ребёнок много размышлял об этом и часто выходил за околицу села посмотреть: не видны ли оттуда эти столбы? Но столбов не было видно, и Тарас, тайно от всех, ре­шил отправиться подальше за село, в поле, где стоял высокий курган, на поиски за железными столбами. Но с кургана вид­ны были окружающие поля, села и церкви в них, а столбов не было. Тогда Тарас решил вернуться домой с тем, чтобы на другой день рано утром, когда его сестра-няня погонит коро­ву к сборному пункту стада, с новыми силами возобновить своё путешествие к железным столбам. Но, возвращаясь до­мой, ребёнок ошибся направлением и двинулся в сторону, прямо противоположную от дома. К счастью, одинокого ма­ленького путешественника встретили случайно проезжавшие чумаки, которые и доставили Тараса в родное село. Был уже вечер, когда Тарас подошёл к своему дому. Вся семья была в сборе за ужином, который, по обычаю украинских крестьян, летом собирают на дворе возле хаты. Все ужинали, одна толь­ко Катерина стояла в стороне и тревожно поглядывала на ули­цу. Видя подходящего брата, она побежала к нему и с криком: «Пришёл! Пришёл!» – схватила его на руки. «Садись, бродя­га, ужинать!» – сказала она ему, а после ужина уложила ус­талого мальчика спать, перекрестила и поцеловала его. Но Та­рас долго ещё не спал, раздумывал о железных столбах.

«Через два-три года, – говорит в своих воспоминаниях Шевченко, – после этого путешествия к столбам, я вижу се­бя в школе у дьяка Совгиря». В школе этого дьяка Шевченко изучил «граматку», Часослов и Псалтырь. Ученье его шло живо и удачно, но монотонность церковнославянского обуче­ния нагоняла часто тоску на своенравного и привыкшего к свободе мальчика, и он часто убегал из школы, что неизбеж­но влекло за собою жестокое наказание розгами со стороны учителя – дьяка. Два года длилось это обучение, пока дьяка Совгиря не сменил другой дьяк Богородский, своею жестоко­стью разогнавший детей из школы. Ушёл из неё и десятилет­ний Тарас.

До сих пор мальчик жил в условиях семейной жизни, бо­лее или менее нормальных для тогдашней крестьянской сре­ды. Пожалуй, даже, эти условия можно было бы назвать сравнительно хорошими. Старик-дедушка, долгими зимними ве­черами делящийся своими воспоминаниями о бывальщине, о гайдамацких восстаниях, ареной которых была вся террито­рия Звенигородского и соседних уездов и участником кото­рых он был сам, участником, знавшим лично главных вождей уманских событий 1768 года; отец – смирный, кроткий, грамотный, сведущий в необходимых крестьянину ремеслах, чу­мак и неутомимый работник; мать – «добрая и еще молодая», о которой благоговейно вспоминает её великий сын в своих стихотворениях; старшая сестра-няня, «нежная и тер­пеливая», – вот лица, определявшие семейную атмосферу, в которой рос гений Украины в раннем детстве.

Но уже с девяти лет эти условия резко меняются. Сестра-няня выходит замуж и переселяется в другое село; «нужда и труд свалили мать в могилу»; отец, оставшийся с пятью деть­ми, из которых старшему было двенадцать лет, а младшему два, вынужден ввести в дом женщину и найти себе вторую жену в лице вдовы с тремя детьми. Мачеха оказалась женщи­ной суровой, сварливой, несправедливой, и в семье Шевчен­ко стало, «как в аду». Особенно невзлюбила она своенравного, не похожего на других детей Тараса, жизнь которого в род­ном доме стала совершенно невыносимой. И отец с дедушкой придумали выход: зимою – вновь послать Тараса в школу, а летом чумаковавший отец должен был брать мальчика с со­бою. И на одиннадцатом году Тарас чумакует с отцом, знако­мится с широкой украинской степью, вольное дыхание кото­рой веет во всех произведениях его.

В следующем году преждевременная смерть отца, умер­шего на 45-м году жизни, надорванной на барской работе, оп­ределяет собою крупный переворот в судьбе Тараса: он начи­нает самостоятельную бродяжническую жизнь, без семьи, без руководства старших, без их опеки и надзора. К этому времени определился и характер будущего поэта, явно нео­бычный для мальчика его лет, для ребёнка его среды. Об этом свидетельствуют предсмертные слова его отца, по обычаю украинских крестьян, перед смертью распорядившись в присутствии всей семьи остающимся после него имуществом. «Сыну моему Тарасу, – сказал он, – из моего наследства не надо давать ничего. Он не будет обыкновенным человеком: из него выйдет или что-нибудь очень хорошее (щось дуже добре), или он будет никуда не годным человеком (велике ле­дащо), и таким образом, моё наследство либо не будет иметь для него никакого значения, либо ни в чём ему не поможет». Судьба Тараса показала, однако, что отцовского наследства он не был лишён: к нему перешла проникновенная прозорли­вость этого человека.

После смерти отца 12-летний Шевченко старается пристроиться к какому-нибудь делу. Вышеупомянутый дьяк Богорский берёт его к себе в качестве ученика и работника, воз­ведя в скором времени в сан так называемого «консула», на обязанности которого было следить за порядком в школе и помогать в сечении учеников, что, впрочем, отнюдь не избавляло от розги самого «консула». Жалкое пропитание своё в это время Шевченко снискивал тем, что читал Псалтырь над покойниками (он знал Псалтырь наизусть). Но покойников было немного, да к тому же дьяк львиную долю «консульского» заработка брал себе; учеников в школе, которые давали съестными припасами взятки «консулу», чтобы легче шло сечение, было тоже немного, и Шевченко-«консулу», чтобы быть сытым, приходилось изыскивать различные средства пропитания, вплоть до недозволенных: он крал кур, гусей, по­росят у кирилловских крестьян и по ночам варил и жарил их за селом в глубокой пещере, которая образовалась в высоком кургане близ деревни. Это обстоятельство привело к курьёзному анекдоту. Кирилловцы, заметив, что в пещере по ночам горит иногда огонь, решили, что там поселилась «нечистая сила», и просили священника изгнать её. Священник, в сопровождении всего села, пошёл в пещеру, прочитал соответ­ствующие молитвы, окропил вход в неё освящённой водой и предложил кому-нибудь войти в пещеру посмотреть, что в ней находится. Смельчаков пойти на встречу «нечистой си­ле» не оказалось. Тогда вызвался Шевченко. Сначала его не хотели пускать, но потом разрешили, что «к мальчику нечис­тая сила не пристанет», и, привязав к его ногам верёвку на случай, если понадобится его оттащить от «нечистой силы», позволили ему лезть в пещеру. Шевченко полез, поприбирал в ней следы своих пиршеств и, вернувшись, объявил, что в пещере уже «нечистой силы» нет. За смелость его наградили мелкими деньгами.

Но не долго прожил Шевченко в качестве «консула» у дья­ка Богорского. Оборванный и вечно голодный, жестоко истязаемый, он решил порвать с Богорским, сделав это в форме, которая была продиктована ему образом действий его мучи­теля. «Этот первый деспот, – говорит много лет впоследст­вии поэт в своей автобиографии, – на которого я натолкнул­ся в моей жизни, поселил во мне на всю жизнь глубокое от­вращение и презрение ко всякому насилию одного человека над другим. Моё детское сердце было оскорблено этим исча­дием деспотических семинарий миллион раз, и я кончил с ним так, как вообще оканчивают выведенные из терпения беззащитные люди, – местью и бегством. Найдя его однаж­ды бесчувственно пьяным, я употребил против него собствен­ное его оружие – розги, и, насколько хватило детских сил, отплатил ему за все его жестокости. Из всех пожитков пьяни­цы-дьячка драгоценнейшей вещью казалась мне всегда какая-то книжечка с «кунштиками», т.е. гравированными картинка­ми, вероятно, самой плохой работы. Я не счёл грехом, или не устоял против искушения, похитить эту драгоценность, и но­чью бежал в местечко Лисянку».

Не случайно будущий поэт направился в Лисянку. В этом местечке жил известный в окрестностях дьякон-художник, писавший иконы для окрестных церквей. В Звенигородском уезде вообще было весьма распространено искусство церковных живописцев: в целом ряде сел были свои «маляры», со­перничавшие между собой, имевшие своих учеников и после­дователей, создавшие целую местную школу церковной жи­вописи. Кое-кто из этих живописцев выбился и достиг звания настоящего художника, как, например, Сошенко, сыгравший впоследствии такую важную роль в жизни Шевченко. А у Шевченко с детства проявилась охота и способности к рисо­ванию. Где только можно\было, углём, мелом и карандашом он рисовал коней и солдат; прячась от дьяка в заросли садов, он в тетрадке, собственноручно разрисованной замысловаты­ми узорами, воспроизводил виденные им «кунштики». У школьных товарищей Шевченко долго хранились прилеплен­ные на стенах хаты его детские рисунки. И будущий поэт, на­правляясь в Лисянку, намерен был посвятить себя малярному делу, надеясь в нём найти свою прочную профессию. Намере­ниям этим не суждено было сбыться. У маляра-дьякона в ка­честве экзамена он три дня носил из Тикича воду на высокую гору и растирал краску-медянку на железном листе. «На четвёртый день, – вспоминает об этом времени поэт, – терпе­ние мне изменило, и я бежал в село Тарасовку, к дьяку-маля­ру, славившемуся в околодке изображениями великомученика Никиты и Ивана Воина. К сему-то Апеллесу обратился я с твёрдой решимостью перенести все испытания, как думал я тогда, неразлучен со всякою наукою. Усвоить себе его великое искусство, хоть в самой малой степени, желал я страстно. Но, увы! Апеллес посмотрел внимательно на мою левую руку и отказал мне наотрез. Он объявил мне, к крайнему моему огор­чению, что во мне нет способности ни к чему, ни даже к «шев­ству» (сапожничесгву) или «бондарству».

Потеряв всякую надежду сделаться хоть «посредственным маляром», Шевченко возвратился в родное село и некоторое время был, как он выражается в своей автобиографии, «пастырем стад непородных». Но пастухом он был плохим, ки­рилловцы скоро лишили его этого занятия, и он снова стал жить в родной хате с дедом Иваном и с братьями. Родные пытались его приучить к хлебопашеству или к какому-нибудь ремеслу, но у Шевченко не было никакой охоты к этим занятиям. Не помогали ни угрозы, ни наказания. К этому времени жизни поэта относятся слова из воспоминаний его няньки-се­стры Катерины, к которой он время от времени ходил в гости пешком за много вёрст. Он ходил к сестре не по дороге, а тро­пинками, через овраги и леса, напрямик. «Придёт, бывало, ся­дет на лавке и молчит, и ничего от него не узнаешь: прогнали ли его, били ли, может, есть не давали? Однажды пришёл он, камнем упал на лавку и заснул. Катерина освидетельствовала его голову: там кишели насекомые. Никто тогда не мог и подумать, что из него выйдет человек».

Пытался мальчик служить и в батраках. Он нанялся к местному священнику Кошицу, смотрел за его лошадьми, мыл посуду, чистил ножи и вилки, топил печи, в качестве кучера ездил с священником и его семьею на ярмарку. Прожил он у священника год или два, и жилось там Шевченко хорошо. Священник был хороший хозяин и хороший человек, придерживавшийся патриархальных взглядов. Когда не было гостей, слуги и хозяева ели, работали и жили вместе; работой не отя­гощали. В праздники и вообще в свободное время Шевченко, живя здесь, читал свою Псалтырь, которая осталась на всю жизнь его излюбленной книгой, рисовал углём петухов, лоша­дей, людей, церкви на стенах хозяйственных построек. Но и здесь Шевченко не прижился: «К работам по хозяйству у не­го не было никакой способности и никакой охоты», – вспо­минала о нем попадья впоследствии.

Мысли Шевченко были далеко от «работ по хозяйству»: его тянуло к книге, к живописи, и он снова предпринял по­пытку сделаться «хоть посредственным маляром». Попытка эта, как и прежняя, закончилась крахом и сделала вместе с тем за собою крутой поворот в судьбе поэта. Шевченко направил­ся на этот раз в село Хлипновку, славившуюся своими маля­рами. Хлипновский маляр отнесся серьёзно к подростку. Он продержал его на испытании две недели и заявил, что из него будет толк, что он согласен взять его к себе в ученики. Но так как Шевченко шёл уже 16-й год и о нем, как о рабочей силе, мог вспомнить его помощник, то маляр потребовал от будущего поэта, чтобы тот доставил ему письменное разрешение от помещика. Шевченко отправился в местечко Вильшану к управляющему имениями Энгельгардта, но разрешения не получил, а вместо этого был зачислен в барскую дворню в ка­честве поварёнка. Так окончилось печальное детство будуще­го поэта и начались его ещё более печальные юношеские го­ды, полные бродяжничества, но уже не на родине, а далеко вне её пределов.

К поварскому искусству у Шевченко не оказалось никаких склонностей, и его скоро перевели в казачки. «Изобретение комнатных казачков, – говорит Шевченко об этом периоде своей жизни, – принадлежит цивилизаторам Заднепровской (Правобережной) Украины, полякам. Помещики иных национальностей перенимали и перенимают у них казачков как вы­думку неоспоримо умную. В краю некогда казацком сделать казака ручным с самого детства, – это тоже самое, что в Ла­пландии покорить произволу человека быстроногого оленя… Польские помещики былого времени содержали казачков, кроме лакейства, ещё в качестве музыкантов и танцоров. Ка­зачки распевали для панской потехи весёлые, двусмысленные песенки, сочинённые народною музой с горя, под пьяную ру­ку, и пускались перед панами, как говорят поляки, «сюды-туды-навприсюды». Новейшие представители вельможной шляхты, с чувством просвещённой гордости, называли это покровительством украинской народности, которым всегда отличались их предки. Мой помещик в качестве русского нем­ца смотрел на казачка более русского немца, смотрел на казач­ка более практическим взглядом и, покровительствуя моей народности на свой манер, вменял мне в обязанности только молчание и неподвижность в уголку передней, пока не раз­дастся его голос, повелевающий подать стоящую тут же, воз­ле него, трубку или налить у него перед носом стакан воды. По врождённой мне предерзости характера, я нарушал бар­ский наказ, напевая чуть слышным голосом гайдамацкие унылые песни и срисовывая украдкою картины суздальской школы, украшавшие панские покои. Рисовал я карандашом, который, – признаюсь в этот раз без всякой совести, – ук­рал у конторщика».

О своём пребывании в дворне Энгельгардга Шевченко говорит в следующих выразительных словах: «Барин мой был человек деятельный: он беспрестанно ездил то в Киев, то в Вильну, то в Петербург и таскал за собою, в обозе, меня для сиденья в передней, подавання трубки и тому подобных надобностей. Нельзя сказать, чтобы я тяготился своим тогдаш­ним положением: оно только теперь приводит меня в ужас и кажется мне каким-то диким и несвязным сном. Странствуя со своим барином с одного постоялого двора на другой, я пользовался всяким удобным случаем украсть со стены лу­бочную картинку и составил себе таким образом драгоцен­ную коллекцию. Особенными моими любимцами были исто­рические герои, как-то: Соловей Разбойник, Кульнев, Куту­зов, казак Платов и другие. Впрочем, не жажда стяжания уп­равляла мною, но непреодолимое желание срисовать с них, как только возможно вернее, копии».

«Однажды, – заканчивает Шевченко свои воспоминания об этой поре жизни, – во время пребывания нашего в Виль­не, в 1829 году, декабря 6-го пан и пани уехали на бал в так  называемые ресурсы (дворянское собрание), по случаю тезоименитства в Бозе почившего императора Николая Павлови­ча. В доме всё успокоилось, уснуло. Я зажёг свечку в уединён­ной комнате, развернул свои краденные сокровища и, выбрав из них казака Платова, принялся с благоговением копировать. Время летело для меня незаметно. Уже я добрался до малень­ких казачков, гарцующих около дюжих копыт генеральского коня, как позади меня отворилась дверь и вошёл мой поме­щик, возвратившийся с бала. Он с остервенением выдрал ме­ня за уши и надавал пощёчин не за моё искусство – нет! (на искусство он не обратил внимания), а за то, что я мог бы сжечь не только дом, но и город. На другой день он велел ку­черу Сидорке выпороть меня хорошенько, что и было исполнено с достодолжным усердием».

Этот случай окончательно укрепил Энгельгардта в мне­нии, что из Шевченко казачка-лакея не будет никогда, и он ре­шил отдать будущего поэта в учение к одному из варшавских маляров. Маляр этот оказался совестливым человеком и, заметив явное дарование Шевченко, посоветовал отдать его в учение к известному тогда в Варшаве портретисту Лампи. Энгельгардту польстила мысль иметь своего «собственного» портретиста, и Шевченко на этот раз стал учиться у настоящего художника. К этому же периоду относится и первое любов­ное увлечение Шевченко. 17-летний юноша познакомился с такой же юной полькой-швеёй и полюбил её. Швейка ответи­ла ему взаимностью. Много лет спустя поэт с чувством глу­бокой благодарности вспоминал свою первую любовь. Благо­даря ей, он выучился польскому языку, что позволило ему впоследствии читать в подлиннике Лелевеля, Мицкевича и других польских писателей. Благодаря ей, принадлежавшей к свободному состоянию, Шевченко, как он сам об этом гово­рит, впервые глубоко и сознательно задумался над своим раб­ством, над людскими отношениями.

Продолжалась эта идиллия недолго. Энгельгардт, состоявший на русской военной службе и вместе с тем связанный всяческими отношениями с польским обществом, спасаясь от превратностей польской революции, вышел в отставку и пе­реехал из Варшавы в Петербург. С ним, конечно, переехала вся его дворня, а в её составе и Шевченко. В Петербурге Эн­гельгардт, «вняв неотступной просьбе» Шевченко, законтрак­товал его на четыре года разных живописных дел цеховому мастеру, некоему Ширяеву. Ширяев напомнил Шевченко сра­зу всех его бывших дьяков-учителей и дьяков-маляров.

У мастера Ширяева Шевченко пробыл несколько лет, ис­полняя обычные малярные работы, как-то: окраску крыш, за­боров, полов, рисование вывесок и тому подобное. Но стрем­ление к подлинному искусству не угасло у юноши. В светлые весенние ночи бегал он в Летний сад рисовать с мраморных статуй, в обилии украшающих «сие прямолинейное создание Петра». В один из таких вечеров Шевченко случайно позна­комился с жившим тогда в Петербурге украинцем-художни­ком Сошенко. Встреча эта решила судьбу Шевченко. Сошенко принял горячее участие в молодом земляке.

«По совету Сошенко, – вспоминает о нём Шевченко, я начал пробовать акварелью портреты с натуры. Для много­численных грязных проб терпеливо служил мне моделью мой земляк и друг, казак Иван Нечипоренко, дворовый чело­век нашего помещика. Однажды помещик увидал у Нечипо­ренко мою работу, и она ему до того понравилась, что он на­чал употреблять меня для снятия портретов с любимых сво­их любовниц, за которые иногда награждал меня целым руб­лём серебра».

Но Сошенко не ограничился одними советами. Он ввёл Шевченко в крут своих друзей, познакомил его с писателями Гребенкой и Жуковским, с художниками Венециановым, Брюлловым и другими. Он позаботился о том, чтобы Шев­ченко допустили учиться живописи в тогдашнем учрежде­нии «Поощрение художеств»; он заботился о развитии юно­ши, доставляя ему книжки и руководя его чтением; наконец он позаботился о том, что было всего важнее для Шевченко, – об его освобождении, о выкупе его на волю. Об этот ре­шительном факте своей жизни Шевченко передаёт следую­щим образом:

«В 1837 году Сошенко представил меня конференц-секретарю Академии художеств В.И. Григоровичу с просьбой – освободить меня от моей жалкой участи. Григорович передал его просьбу В.А.Жуковскому. Тот сторговался предваритель­но с моим помещиком и просил К.П. Брюллова написать с не­го, Жуковского, портрет, с целью разыграть его в частной лотерее. Великий Брюллов тотчас согласился, и вскоре портрет Жуковского был у него готов. Жуковский, с помощью графа В. Ю. Вельегорского, устроил лотерею в 2500 рублей ассигна­циями, – и этой ценою куплена была моя свобода в 1838 го­ду, апреля 22-го. С того же для я начал посещать классы Ака­демии художеств и вскоре сделался одним из любимых уче­ников-товарищей Брюлова».

К этому же времени относится и начало поэтической дея­тельности Шевченко, деятельности, затмившей своим блес­ком его известность художника, покрывшей его имя бес­смертной, немеркнущей славой. Поэтическое творчество Шевченко пробудилось, как он об этот сам вспоминает, в том же Летнем саду, посещение которого указало ему путь к сво­боде, в те же светлые, безлунные, белые ночи. «Украинская строгая муза, – пишет Шевченко, – долго чуждалась моего вкуса, извращённого жизнью в школе, в помещичьей перед­ней, на постоялых дворах и в городских квартирах; но когда дыхание свободы возвратило моим чувствам чистоту первых лет детства, проведённых под убогою батьковскою стрехою (крышею), она – спасибо ей – обняла и приласкала меня на чужой стороне».

«Быстрый переход от чердака неотесанного маляра-мужи­ка к великолепной мастерской величайшего художника свое­го времени» совершён был Шевченко с поразительной есте­ственностью, указывающей на редкую гибкость его богато и всесторонне одарённой натуры. Эта всесторонняя одарён­ность с дивным блеском сказывается на той кипучей и, мож­но сказать, жадной деятельности, которую проявил Шевчен­ко сразу же после того, как стал свободным человеком. Он набрасывается на книги, пользуясь библиотекой своего дру­га-учителя Брюллова, этого замечательного художника и че­ловека, в котором так гармонически сочетались, по выраже­нию Шевченко, «ум, такт, просвещение и доброта». Молодой художник и поэт увлекается чтением книг по истории Гре­ции, средних веков, Украины и России, изучает, конечно, в переводах Гомера, Сократа, Гёте, Шиллера, не говоря о со­временной ему литературе русской, польской и украинской, берет уроки французского языка, усердно посещает лекции по анатомии, зоологии и физиологии, не менее усердно рису­ет в классах Академии художеств и у себя дома. В то же вре­мя он находит возможность вести «светскую жизнь», т. е. по­сещать дома своих новых знакомых литераторов и художни­ков, где его встречают с теплотой и сочувствием. Через год после поступления в Академию художеств он уже получает за свои работы медаль и по успехам в живописи занимает первое место.

Но над всем этим доминирует у молодого, свободного Шевченко его стремление к поэтическому творчеству, кото­рое с непобедимой силой увлекало его.

«Перед дивным произведением Брюллова, – писал он впоследствии в дневнике своём, – я задумывался и лелеял в сердце своём слепца-кобзаря и своих кровожадных гайдама­ков. В тени его изящно-роскошной мастерской, как в запад­ной дикой степи надднепровской, передо мною мелькали те­ни наших бедных гетманов. Передо мной расстилалась степь, усеянная курганами, передо мной красовалась моя прекрас­ная бедная Украина во всей непорочной, меланхолической красоте своей. И я задумывался, я не мог отвести своих ду­ховных очей от этой родной чарующей прелести.

Странное и всемогущее призвание! Я хорошо знал, что живопись – моя будущая профессия, мой насущный хлеб, и вместо того, чтоб изучать её глубокие таинства и ещё под ру­ководством такого учителя, как бессмертный Брюллов, я со­чинял стихи, за которые мне никто гроша не заплатил, кото­рые, наконец, лишили меня свободы и которые я все-таки кропаю. Право, странное и неугомонное призвание!».

Больших трудов, однако, стоило друзьям Шевченко до­биться у него согласия на издание его произведений. Наконец, одному из них, полтавскому помещику Мартосу, удалось это сделать, и он издал в 1840 году первые произведения Шевчен­ко небольшой книжечкой, в которую вошли следующие сти­хотворения: «Ох, мои вы думы, думы», «Перебендя», «Кате­рина», «Тополь», «Для чего мне черны брови», «К Основьяненку», «Иван Подкова» и «Тарасова ночь». Таково было со­держание первого шевченковского «Кобзаря», за которым вскоре последовали «Гайдамаки» и другие произведения.

Появление произведений украинского поэта вызвало нео­динаковый приём у представителей Великой и Малой России. Русская критика, с Белинским во главе, отнеслась крайне не сочувственно к возможности и необходимости «мужицкой поэзии»; лишь отзывы, вроде невлиятельного Тихорского из «Маяка», высоко ставившего талант Шевченко, выделялись из общего недружелюбно настроенного хора русской крити­ки. На Шевченко сильно подействовали эти отзывы; под вли­янием их он попытался, было, начать писать и по-русски, но русские произведения его были вялы, бледны и безжизненны, что понимал и сам Шевченко, называя свой русский язык – чёрствым. Недолгие колебания его сменились, однако, твёр­дой уверенностью в правильности инстинктивно избранного им пути, когда до него дошли известия о том, как приняты бы­ли его произведения на Украине. «Пусть я буду мужицкий по­эт, – лишь бы поэт; мне больше ничего не нужно», – сказал он, и этим словам остался верен до конца своих дней.

На Украине произведения Шевченко вызвали неслыхан­ный энтузиазм, взволновали остывающее у интеллигенции национальное чувство. «Кобзарь» Шевченко, его «Гайдама­ки» и другие произведения, по свидетельству современников, сделались сразу настольными книгами почти во всех грамот­ных украинских семьях; молодёжь обоего пола знала его произведения наизусть, он сам казался этой молодёжи «небес­ным светильником», ниспосланным свыше. По словам Кули­ша, киевские студенты, без различия национальности, упива­лись стихотворениями Шевченко, и многие из них, не знав­шие украинского языка, специально изучали его, чтобы чи­тать «Кобзарь» в подлиннике, чувствовать ближе всю красоту его поэзии.

Поездки на Украину, предпринятые Шевченко в 1843 и 1844 годах, были триумфальным шествием поэта. Двери всех домов гостеприимно открывались перед ним, лучшие люди становились его друзьями. Но этот триумф не ослепил вели­кого поэта и не скрасил своим блеском тех социальных язв ро­дины, которые были ведомы ему с детства и которые он на­блюдал своим печальным сердцем и теперь. «Был я на Укра­ине, – вспоминает он впоследствии свои поездки, – был у Межигорского Спаса и на Хортице, и везде был – и везде плакал…» Побывал поэт и у себя, в родном селе, виделся со своим дедом, со своими братьями и сёстрами, мысль о судьбе которых никогда не покидала его. Впечатлениями о своём печальном свидании с родными, находившимися в крепостной неволе, он поделился в письме к кн. Репниной, которая была его другом, «сестрою и совестью его». Письмо это не сохра­нилось, но сохранился ответ княжны. «Ваше скорбное пись­мо, – пишет она поэту, вызвало у меня слезы. О, напиши­те мне, когда вы будете совершенно спокойны за судьбу ва­ших братьев! Клянусь, у меня не хватало мужества расспра­шивать вас о них. Слова замирали на устах». Судьбу своих братьев Шевченко объединил в своей мысли и чувстве с судь­бою всей крестьянской массы; его слезы лились о доле всех, страдающих в рабской неволе, и из этих слез родились песни, поразившие мир.

В 1845 году Шевченко оканчивает Академию художеств, получив звание свободного художника, и немедленно уезжает из Петербурга на Украину. В Киеве он сходится с кружком ук­раинской интеллигентной молодёжи, группировавшейся воз­ле Киевского университета. Среди этой молодёжи выдавались такие «чистые духом» энтузиасты, как Пильчиков, Андрусский, Василий Белозерский, Кулиш и др.; к этому же кружку примкнул впоследствии и Костомаров, нашедший в нем гото­вую почву для восприятия воодушевлявших его идей, лёгших в основу знаменитого в истории украинского возрождения Кирилло-Мефодиевского братства. Молодёжь эта приняла Шевченко как родного и обожаемого поэта и позаботилась о том, чтобы прикрепить его к Киеву. Благодаря хлопотам Ку­лиша, Шевченко был принят на службу в реформированную незадолго перед этим киевскую «Комиссию для разбора древ­них актов» в качестве «художника-сотрудника». По поруче­нию этой комиссии Шевченко в течение двух лет объехал всю Правобережную и Левобережную Украину, срисовывая и описывая исторические украинские памятники.

К этому времени относится и неудачная попытка Шевчен­ко устроить свою личную жизнь. Посетив родное село, он по­бывал и у кирилловского священника Кошица, у которого служил когда-то батраком. Молодым и уже знаменитым ху­дожником и поэтом увлеклась дочь священника Феодосия, встретившая горячую взаимность со стороны Шевченко. Но любовь эта осталась не увенчанной браком, к которому всю жизнь безуспешно стремился великий украинский поэт. Свя­щенник, гостеприимно и любезно принимавший у себя в до­ме бывшего своего батрака, не решился породниться с ним и на предложение Шевченко ответил категорическим отказом. Молодая девушка осталась навсегда верной памяти своей первой любви к великому поэту: она отказалась от замужест­ва и, тоскуя по утраченному счастью, умерла, пережив Шев­ченко на двадцать с лишком лет, вдали от него разделив вме­сте с ним его печальную судьбу.

Шевченко помогла справиться с личным горем его развива­ющаяся деятельность. На эти годы падает и высший расцвет шевченковского поэтического творчества; в этот период напи­саны: «Сон», «Кавказ», «Иван Гус», «Подземелье», «Ведьма» и многое другое. К тому же в будущем открывалась ему за­манчивая перспектива: с одной стороны, в Киевском универ­ситете предполагалось для него устройство кафедры профес­сора рисования, с другой стороны – одна из его восторжен­ных поклонниц, пожелавшая остаться неизвестной, предла­гала ему средства для поездки на три года в Италию для усовершенствования в живописи. Но над поэтом разразилась гроза, унёсшая с собою все мечты о будущем, разбившая всю его жизнь.

В 1846 году в Киеве Костомаровым было основано тайное Кирилло-Мефодиевское братство. Общество это ставило сво­ею целью образование из всех славянских народов единого государства на началах федерации. Славянские племена дол­жны были войти в это государство на равных правах, каждо­му племени должна была быть обеспечена культурно-национальная самостоятельность. Крепостное право должно было быть уничтоженным, просвещение – быть всеобщим, правле­ние государства – конституционным, на началах всеобщего избирательного права. К обществу этому примкнула вся пере­довая молодёжь Киева, а за ними и Левобережной Украины. Через год всех «братчиков» насчитывалось свыше сотни.

Шевченко, по-видимому, не принадлежал к этому братст­ву, а была только близость с главными деятелями братства. По свидетельству Кулиша, – его, Кулиша и Шевченко не хотели принимать в общество, так как опасались за их участь, а в то же время хорошо знали, что они оба, и не принимая участия в братстве, будут проповедовать его идеи. Относительно Шевченко такое утверждение вдвойне справедливо. Уже изда­вая своих «Гайдамаков», он мечтает о том, чтобы «рожью и пшеницей, как золотом, покрытая, не разграниченной оста­лась навеки, от моря и до моря, славянская земля». Позднее о том же мечтает он в своём «Иване Гусе». Нечего говорить также и о том, каким пламенным борцом за свободу народа был всегда, от начала своей деятельности и до конца её, вели­кий украинский поэт.

Тем не менее, когда весною 1847 года, по доносу некоего Петрова, случайно подслушавшего беседы «братчиков», нача­лись аресты, то среди арестованных оказался и Шевченко. Де­ло продолжалось два месяца, и хотя следствие не обнаружило участия Шевченко в братстве, тем не менее он был признан «одним из важных преступников», как сочинявший «стихи на малороссийском языке самого возмутительного содержания. В них он то выражал плач о мнимом порабощении и бедстви­ях Украины, то провозглашал о славе гетманского правления и прежней вольнице казачества… Шевченко приобрёл славу знаменитого писателя, и потому стихи его вдвойне вредны и опасны». «Во внимание к крепкому телосложению» Шевчен­ко был приговорён к сдаче в солдаты с воспрещением писать и рисовать, и 9 июня 1847 года Шевченко был доставлен в Оренбург, откуда отправлен в Орскую крепость для зачисле­ния в пятый батальон Отдельного оренбургского корпуса.

Солдатом в ссылке Шевченко пробыл лучших десять лет своей жизни, и эти десять лет убили его как художника, подо­рвали в корень его поэтическое творчество и приготовили ему преждевременную смерть.

Орская крепость, где он провёл первые два года ссылки, показалась ему открытой могилой. «Редко можно встретить, – писал он, – подобную бесхарактерную местность. Плос­ко и плоско. Местоположение грустное, однообразное, тощие речки Урал и Обь, обнажённые серые горы и бесконечная киргизская степь…». И в этой «открытой могиле» пришлось ему вести тяжёлую, мучительную жизнь, полную унижений нравственных и страданий физических. «Все прежние мои страдания, – пишет об этой жизни Шевченко, – в сравнении с настоящими были детские слезы. Горько, невыносимо горь­ко!». Как солдат, Шевченко так же никуда не годился, как когда-то он не годился в казачки. Солдатская «муштра» ему со­вершенно не давалась, за всё время своей солдатчины он не выучился ни одному ружейному приёму, не приобрёл воен­ной выправки, не усвоил «тихого учебного шага», не научил­ся отвечать по-солдатски. И за это он беспрерывно подвергал­ся тяжёлым унижениям со стороны своего начальства, кото­рое, случалось, грозило ему даже розгами. Невыносимые ус­ловия жизни в «смердящей» казарме губительно отразились на здоровье поэта. Вскоре по прибытии в Орскую крепость он заболевает ревматизмом, а потом цынгой.

Но особенно удручало Шевченко воспрещение писать и рисовать. Писать-то он писал; тайком от всех, в степи, за ва­лами крепости, в бурьянах он запечатлевал в маленьких тет­радках, которые он прятал в голенищах своих солдатских са­пог, свои песни-думы, и в первые четыре года его ссылки он дал целый цикл трогательных произведений, полных высоко­го душевного подъёма и высокого просветлённого чувства. Но рисовать нельзя было тайком, так как для этого необходи­мы были сравнительно сложные приспособления, которые нельзя было скрыть: «Я теперь, как падающий в бездну, – пишет он по этому поводу Гоголю, которого лично он не знал, но которого просил заступиться за него «по праву малороссийского виршоплёта», – готов за все ухватиться, – ужасна безнадёжность! Так ужасна, что одна только христианская философия может бороться с ней». Писал Шевченко также и Жуковскому, трогательно прося его исходатайствовать лишь одну милость – разрешение рисовать. Хлопотали в этом смысле за Шевченко и гр. Гудович, и гр. А. Толстой, но все просьбы и хлопоты оказались тщетными.

В 1848 и 1849 гг. Шевченко местными властями было раз­решено рисование. В эти годы он участвовал в экспедиции по изучению Аральского моря, и ему поручено было срисовы­вать берега Аральского моря и местные народные типы. Но когда об этом стало известно в Петербурге, генерал Обручев и начальник экспедиции лейтенант Бутаков получили выго­вор, а Шевченко был сослан в ещё более пустынную мест­ность – в Новопетровское укрепление, где он пробыл по­следние семь лет своей солдатчины. Эти семь лет окончатель­но подорвали физическое здоровье Шевченко и нарушили его душевную устойчивость. Здесь ему было отказано даже в раз­решении нарисовать запрестольный образ для крепостной церкви, и это воспрещение показалось ему катастрофой. Ме­сяцами и годами в Новопетровском он оставался вне всяких письменных сношений с друзьями, и единственным, и то вре­менным утешением ему была мягкая дружба коменданта кре­пости Ускова и его жены, которые полюбили Шевченко за его привязанность к их детям.

Поэтическое творчество Шевченко обрывается в Новопет­ровском; годы 1850 – 1857 образуют собой как бы глубокий провал; родник вдохновения иссякал мало-помалу, и место бьющего потоком вдохновения занял пустой овраг с осыпаю­щимися краями. В 1854 году ему, по ходатайству коменданта, было разрешено писать, но только по-русски и под строгой цензурой офицеров. Шевченко попытался использовать это разрешение, но написанные им тогда повести: «Княгиня», «Ху­дожник», «Близнецы» – интересны разве только тем, что в них рассыпаны бесконечные автобиографические подробности.

Последние два года ссылки были сплошным нравственным мучением для Шевченко. Эти годы приходятся уже на новое царствование, когда русская жизнь стала обновляться и бить ключом, когда на родину мало-помалу возвращались все «важные преступники» предшествующего царствования. По­следовавшие один за другим два манифеста 1855 и 1856 гг. об амнистии не коснулись Шевченко, и поэт решил, что его за­были, что он обречён до смерти жить в изгнании. Это состоя­ние так подействовало на него, что он запил с горя, чем вко­нец подорвал своё и без того расстроенное здоровье. Наконец, после долгих и усиленных хлопот друзей Шевченко во главе с графом Толстым, тогдашним вице-президентом Академии художеств, и его супругой, Шевченко был помилован в 1857 году и получил разрешение возвратиться в европейскую Россию.

После длительных остановок в Астрахани, Нижнем Нов­городе и Москве, вызванных административными недоразу­мениями и болезнями, Шевченко лишь в начале 1858 года прибыл в Петербург, который он оставил одиннадцать лет на­зад в сопровождении конвойных. В ссылку увезли его 33-х лет, молодым, весёлым, жизнерадостным, здоровым, с густой шапкой волос на голове, в расцвете творческих сил; из ссыл­ки он вернулся 44-х лет, лысым, седым стариком, с расшатан­ным здоровьем, с иссякающим вдохновением.

В Петербурге Шевченко встретился со своими друзьями, «братчиками» кирилло-мефодиевцами, которые согрели ему душу своим тёплым участием и своей работой на благо обнов­ляющейся родины; лучшие люди русского общества (гр. Тол­стой, Тургенев, Курочкин, Полонский, И. Аксаков и мн. др.) наперерыв оказывали ему знаки своей симпатии и уважения; сам Шевченко, казалось, радостно погрузился в литератур­ную работу и, поселившись в Академии художеств, занялся с энергией новым для себя делом – гравированием на меди, – но это были лишь вспышки угасающего прежнего огня, отгоревшего в зауральской пустыне, выжженной степи. К тому же душевное равновесие его нарушилось ещё тем, что глав­ная язва жизни – крепостное право – сохранилось во всей своей силе, что его родные братья и сестры оставались и ны­не рабами. «Что я купил у судьбы своими усилиями – не по­гибнуть? – восклицает Шевченко в своей автобиографии и отвечает: – Едва ли не одно страшное уразумение своего прошедшего. Оно ужасно! Оно тем более для меня ужасно, что мои родные братья и сестры, о которых мне тяжело вспо­минать, до сих пор крепостные. Да, они крепостные до сих пор!».

О том же настроении Шевченко свидетельствует и Полон­ский в своих воспоминаниях об украинском поэте. «Вспоми­ная о своём детстве, – пишет он, – о своих родных, находя­щихся ещё в крепостном состоянии, Шевченко скрежетал зу­бами, плакал, наконец, взвизгнув, так хватил кулаками по сто­лу, что чашки с чаем слетели на пол и разбились вдребезги». Это настроение особенно усилилось у Шевченко после его поездки на родину в 1859 г., где он виделся со своими родны­ми. Родина согрела ему сердце и одновременно растравила его старые раны. «Как хорошо было бы жить поэту, если бы ему можно было быть только поэтом и не быть граждани­ном», – резюмировал он свои впечатления от поездки на ро­дину.

В Украине в этот приезд Шевченко был недолго. По ано­нимному доносу он был арестован в Черкасском уезде, после того как он подыскал себе небольшой участок земли, чтобы купить его и обосноваться на нем. Шевченко доставили в Ки­ев, где и освободили, но он не остался на этот раз в Украине, следуя доброму совету генерал-губернатора кн. Васильчикова, который сказал поэту, чтобы он поскорей уезжал в Петер­бург. «Там люди более развитые и не придираются к мелочам из желания выслужиться за счёт ближнего». Шевченко воз­вратился в Петербург, откуда уже не вернулся более: на роди­ну год спустя привезли лишь гроб с его телом.

В начале 1860 года вышло новое издание «Кобзаря». На этот раз не только украинское общество, но и русская крити­ка, во главе с Чернышевским и Добролюбовым, отнеслась в высшей степени сочувственно к произведениям Шевченко. Но «слава мне не помогает», – говорил Шевченко в ответе на приветствия. Сломленному жизнью поэту хотелось покоя, хо­телось семейного уюта, и это желание заставило его сделать две попытки завести свою семью. Обе попытки оказались не­удачными. С тем большей странностью Шевченко стал меч­тать о том, чтобы купить клочок земли на Украине, над Дне­пром, о чём и ведёт оживлённую переписку со своим родственником Варфоломеем Шевченко, который подыскивал для него усадьбу на горе близ Канева. Весь последний год своей жизни хлопотал поэт об этом клочке земли, на котором посе­литься ему не удалось, но на которых погребён его прах.

Ознаменовался последний год жизни Шевченко и некото­рой личной радостью. Его автобиография, опубликованная в «Народном чтении», вызвала взрыв сочувствия к судьбе его родных-крепостных, и за дело их освобождения взялся неза­долго до того основанный «Литературный фонд», благодаря которому братья и сестры Шевченко стали свободными за не­сколько месяцев до всеобщего освобождения крестьян.

Ознаменовался последний год жизни поэта и другой радо­стью. Кружок бывших «братчиков» – украинцев, живших в Петербурге, получил разрешение издавать журнал. Журнал этот, под названием «Основа», стал выходить под редакцией В.Белозерского и при ближайшем участии Кулиша, Костома­рова и самого Шевченко, который в то время был весь охва­чен стремлением работать над возрождением украинского народа и над подготовлением его к новой, ожидаемой, свобод­ной жизни. Наряду с участием в редакционном комитете жур­нала «Основа», где горячо обсуждались все перспективы и ожидания, в кружке «основян» шла и практическая работа по подготовке руководства для народных школ, где предполага­лось, и частью (в Белой Церкви и др. местах) уже и было за­ведено, преподавание на родном языке. Шевченко принял и в этом деле ближайшее участие. Он составил первоначальную украинскую азбуку («Букварь») и наметил целую серию учеб­ников на украинском языке по арифметике, географии, исто­рии Украины и т. д. «Если, – говорил он, – Бог поможет сде­лать это малое дело, то большое само собою совершится».

Но «малого дела» ему не дозволила совершить болезнь, а до «большого дела» – освобождения крестьян ему не дано было дожить. Судьба трагически посмеялась над ним в по­следний раз. Великий поэт умер 26 февраля 1861 года, т. е. когда манифест о «воле» был уже подписан, но не был ещё опубликован, и о его судьбе ходили самые разнообразные тол­ки. Как Моисею не дано было видеть земли обетованной, так великому борцу против крепостной неволи не дано было ви­деть падения её.

Шевченко похоронили вначале в Петербурге на Смолен­ском кладбище. Но друзья его помнили о его поэтическом за­вещании, в котором он просил похоронить его над Днепром, и возбудили ходатайство перевезти его прах на Украину. Хо­датайство было удовлетворено, и прах великого поэта был до­ставлен в Киев, оттуда по Днепру в Канев, близ которого он и погребён на высокой горе, на том самом месте, где при жизни он мечтал построить себе дом и насадить вишнёвый сад. С тех пор и доныне гора эта, называвшаяся прежде Монашес­кой, а потом Шевченковской, является местом поклонения соотечественников великого украинского поэта; благоговейна же память о борце за человеческие права стала достоянием не только интеллигенции, но и широких масс украинского наро­да, из рядов которого вышел Тарас Шевченко.

Характер творческого дарования Т. Г. Шевченко и характер общественного служения его музы не имеют аналогий в дру­гих литературах.

«Шевченко как поэт, – говорит о нём Костомаров, – это был сам народ, продолжавший своё поэтическое творчество. Песня Шевченко была сама по себе народная песня, только новая – такая песня, которую мог бы запеть теперь целый на­род, какая должна была вылиться из народной души в продол­жение народной современной истории. С этой стороны Шев­ченко был избранником народа в прямом значении этого сло­ва… Шевченко сказал то, что каждый народный человек ска­зал бы, если бы его народное существо могло возвыситься до способности выразить то, что хранилось на дне его души… Шевченко говорит так, как народ ещё не говорил, но как он готов был уже заговорить и только ожидал, чтобы из среды его нашёлся творец, который бы овладел его языком и его тоном; и вслед за таким творцом точно так же заговорит и весь народ и скажет единогласно: это моё… Поэзия Шевченко есть непосредственное продолжение народной поэзии». И как на­родная песня не есть только поэзия, а сама жизнь, с её безгра­ничным разнообразием, с трагическим сочетанием радостей и печалей, так и песня Шевченко не есть только художествен­ное творчество: она – «живое трепетание его сердца», бив­шегося вместе с народным сердцем, она – стон и ужас перед жизнью и любовью к ней, она – горячая вера в будущее, она – борьба за правду и волю, она – человеколюбие, она – лю­бовь. Поэзия Шевченко не есть творчество одного человека; его песня – стихийное слово, выстраданное всем народом. «Муза Шевченко разодрала завесу народной жизни». Все, что сознательно или бессознательно жило и покоилось в народном чувстве, все, что плакало, радовалось и стонало в сердце народном, – все слилось в поэзии Шевченко в один аккорд, страстный, печальный, потрясающий. Шевченко всё получил от народа и всё отдал народу, отдал просветлённым, претво­рённым в горниле мысли, чувства и страдания. И, пройдя че­рез сердце поэта, народное начало, сохранив всю первона­чальную красоту свою, приобрело новую черту бесценного значения: оно стало общечеловеческим. Шевченко – «по­следний кобзарь и первый великий поэт» своей родины.

Но Шевченко не был только великим поэтом; он был и ве­ликим гражданином своей отчизны, первым её гражданином в современном значении этого слова, духовным вождём, гла­шатаем социальных и политических лозунгов, не изжитых ещё и ныне, борцом за свободу народа, за его культурное, со­циальное и национальное возрождение. Общественная па­мять не знает имени, к которому бы так, как к Шевченко, под­ходили известные слова другого пламенного борца за свобо­ду народа: «Взглянул окрест себя: душа его страданиями человечества уязвлена стала». Эту «уязвлённость» души Шев­ченко пронёс через всю свою недолгую страдальческую жизнь; с нею он, как Моисей, которому не дано было всту­пить в обетованную землю, сошёл и в могилу.

Муза Шевченко и её общественное служение являются ло­гическим завершением, синтезом всей совокупности внут­ренних процессов, которые наросли и созрели в жизни укра­инского народа в первой половине XIX века. Шевченко был прав, когда говорил, что история его жизни – часть истории его родины. Историей украинского народа и его литературы и своеобразным движением украинского просвещения объяс­няется прежде всего та исключительная лёгкость, с которой Шевченко утвердил за крестьянским украинским языком зна­чение языка литературного. Народные песни, думы, сказания, обычная разговорная речь дали ему вполне достаточный лексический, грамматический и синтаксический материал, с по­мощью которого оказалось возможным точно и художествен­но выразить тот сложный комплекс чувств и идей обществен­ного, политического и национального порядка, который со­ставляет пафос его произведений. Шевченко в этом отноше­нии не был ни прововещателем, ни реформатором; своим творчеством он лишь несокрушимо утвердил старую тради­цию родной литературы.

«В украинской литературе, – пишет один из её историков, – как и во всякой другой славянской, духовной жизни нации, с незапамятных времён отражалась параллельно в словеснос­ти (устной традиции, мифологической и поэтической) и в письменности, первая была достоянием более или менее широких масс народа, вторая была преимущественно органом государства, церкви и школы, проникая, однако, постепенно в более или менее широкие народные массы.  Одна из самых характерных черт украинской литературы – параллельность и близость этих двух течений. С одной стороны, в устной словесности южнорусса, даже в том её составе, какой сохранила народная память ещё в XIX столетии, мы можем проследить отражение всех исторических су­деб и всей культурно-исторической эволюции народа почти с доисторических, дохристианских времён до наших дней; с другой стороны, и письменные памятники южнорусской ли­тературы с самых древних времён, несмотря даже на некото­рую ненародность их языка, имеют всегда более или менее яркую окраску народного элемента. С течением времени это сближение и взаимодействие обеих ветвей литературы дела­ется все теснее и живее». В творчестве Шевченко сближение это получает своё окончательное завершение.

Украинский народ почти лишён высших и средних клас­сов населения; исключение представляет лишь украинская Галиция, но и там земельная аристократия и крупная буржу­азия – не украинская. Дважды на протяжении истории выс­шие слои украинского народа бросали его на произвол судь­бы и пополняли собою густые ряды родственных, более сильных влиянием или культуры, соседних славянских наци­ональностей. В XVI и XVII веках почти все украинские дво­рянские роды ополячились, положив начало многочислен­ным польским фамилиям, существующим и ныне; в конце XVII и в начале XIX века вчерашняя выборная украинская казацкая старшина превратилась в потомственное русское дворянство, одновременно с этим, в большинстве своём, по­рвав всякую связь с украинским языком и украинским наро­дом. История украинского народа, поэтому, есть по преиму­ществу история крестьянских масс, поражающих неисчерпа­емым запасом жизненных сил, неистребимой энергией воз­рождения.

Украинское просвещение в истории своей всегда было всем фронтом своим обращено к народу, к массам его. Новей­шие исследования казацких движений, закончившихся в сере­дине XVII века революцией Богдана Хмельницкого, указыва­ло на то, что росту и успеху этих движений в значительной мере содействовал тот самый «народный учитель», который, два с лишком века спустя, победил под Садовой. В решитель­ной борьбе между народными украинскими массами и одной из самых могущественных военных держав своего времени предшествовал культурно-просветительный подъем, широко разлившийся по всей тогдашней украинской территории. «По всей земле русской, т.е. казаков, – пишет Павел Алеппский, проехавший в эпоху Хмельнитчины всю Украину с юго-запада на северо-восток, – мы заметили возбудившую наше удивление прекрасную черту: все они, за исключением не­многих, даже большинство их жён и дочерей, умеют читать и знают порядок церковных служб и церковные напевы; кроме того, священники обучают сирот и не оставляют их шататься по улицам невеждами… Дети – многочисленные травы, и всё умеют читать, даже сироты. Вдов же и сирот в этой стра­не множество: их мужья были убиты в беспрерывных вой­нах». Та же «прекрасная черта» характеризует и более позднюю эпоху жизни украинского народа, по крайней мере той его части, которая жила в сравнительно свободных условиях позднейшего казацкого самоуправления. Согласно вычисле­ниям проф. Багалея, перепись 1732-го года в Слободской Ук­раине даёт такой же процент учащихся по отношению к населению, какой существовал в земской Харьковской губернии в 1882-м году, т. е. спустя полтора столетия. Но даже и в Право­бережной Украине, население которой до конца XVIII века, оставленное своими вождями, лишённое всякой поддержки извне, жило между крайностями крепостничества и гайдамат­чины,даже и там не прерывалась традиция хотя бы про­стой церковной грамотности. Жалкая, нищая, огромная семья правобережного крепостного крестьянина, надорвавшего свои силы на барской работе, Григория Шевченко, – грамот­на. Грамотен сам Григорий Шевченко, грамотны его дети, в том числе и бродяга-сирота Тарас, будущий великий украин­ский поэт. И грамотность ничем не выделяет эту семью из со­става украинских крестьянских семей того времени. Лишь впоследствии, ко времени «воли» и частью даже после неё, положение грамотности в Правобережной Украине в извест­ном смысле изменилось к худшему.

«Фронтальное» по отношению к народным массам положение украинской образованности в истории отразилось са­мым благоприятным образом на народной устной словеснос­ти и на том языке, на котором создавались произведения этой словесности. В произведениях этих, как в песнях, так и осо­бенно в думах, живущих ещё и ныне в памяти народной, вид­ны несомненные следы совместного творчества народа и его образованных классов, выдвинувшихся из народных масс, но продолжавших жить с народом общей жизнью. Язык этих произведений высоко поднимается над уровнем обычной простонародной речи, обычного стихийного творчества на­родного, обладая богатым и точным лексическим запасом, культурным строением фразы, эластическими грамматичес­кими и синтаксическими категориями. Язык этот, являясь к концу XVIII века единственным богатством украинского на­рода, стал ферментом нового его национального возрожде­ния, совпадавшего уже с XIX веком, стал могучим орудием в руках его новой интеллигенции, выступившей на борьбу за человеческие права родного народа. И во главе этой интелли­генции, – что также отвечало старым традициям украинской истории, – стал крестьянин, сын и избранник народных масс Тарас Шевченко.

Литература народа, представителями которого оставались лишь крестьянские массы и близкое к ним, преимущественно сельское состояние, не могла быть иной, как демократичес­кой. Пафосом этой литературы, её общественным служением не могла не стать борьба с тем, что ко времени её возрожде­ния являлось главным злом крестьянских масс, главным тор­мозом на пути их развития, тяжёлым камнем, тянувшим их во тьму и ужас социального дна: задачей литературы, подняв­шей тяжёлое и сладкое бремя народолюбия, не могла не стать борьба против крепостного права. И действительно, родоначальник нового периода украинской литературы, Иван Котляревский, сразу же кладёт в основу своей поэтической деятель­ности широкие народолюбивые тенденции. В своей «Энеи­де», отпечатанной в Петербурге в 1798 году, всего через пят­надцать лет после официального введения крепостного права в народную жизнь Левобережной Украины, Котляревский по достоинству оценил этот институт, поднял против него сме­лый протест и наметил для родной литературы жгучую необ­ходимость бороться с ним. Его младший современник Гулак-Артемовский сравнивает жизнь крепостного крестьянина с жизнью дворовой собаки. Целая плеяда их современников и последователей, писателей Левобережной Украины первой четверти XIX века, неизменно в своих произведениях ставит вопрос о крепостном праве – вопрос, служивший лейтмоти­вом всей украинской литературы первой половины истекше­го века.

Но в Левобережной Украине, по крайней мере в ту эпоху, крепостное право проявлялось сравнительно в лёгких фор­мах, ограничиваясь главным образом эксплуатацией народно­го труда и сравнительно редко переходя в прямое издеватель­ство над личностью. Вчерашняя старшина – левобережное украинское дворянство – казалось, ещё находилась под вли­янием демократических воспоминаний прошлого. Даже выс­шие слои этого дворянства ни разу не проявили официально своего удовлетворения по поводу введения крепостного пра­ва; более того – можно было бы собрать ряд исторических свидетельств, что они не без опасений отнеслись к этому ин­ституту. Один из этих представителей, обрусевший литератор Капнист, в своей известной «Оде» даже прямо протестует против этой реформы, – и он был не одинок. Средние и низ­шие слои левобережного дворянства, лично мало заинтересо­ванные в новом институте, за малочисленностью или полным отсутствием у них крепостных, к тому же близко соприкасав­шиеся с народной жизнью, шли гораздо далее своих высших собратий в этом вопросе: из их среды главным образом и вы­шли указанные выше представители новой украинской лите­ратуры. Они заложили основы народничества, опередившего русское народничество на несколько десятков лет. Движение идей этого народничества, в генезисе своём не чуждого идей знаменитого украинского философа XVIII века Сковороды, впоследствии, уже при участии Шевченко, завершилось со­зданием высококультурной – национальной, политической и социальной – программы Кирилло-Мефодиевского братст­ва, пережившей творцов, ставшей прочной основой всего дальнейшего развития украинского общества, остающейся в значительной мере таковой и ныне. Духом этого народничест­ва пропитаны были и все промежуточные между помещичь­им и крестьянским классы населения: авторитетное и сильное сельское и городское духовенство, многочисленное мещанст­во, казаки и т. д. Общность языка, религии и происхождения, новизна резкого классового распределения и отсутствие ка­ких бы то ни было феодальных традиций разрешали в Лево­бережной Украине тяжёлую атмосферу крепостного права и уберегли её от эксцессов, столь легко возникавших на основе этого института.

В ином положении находилась Правобережная Украина – край, в котором в течение всего XVIII века не угасал пожар кровавых народных восстаний, жестоко подавляемых и вновь загорающихся. Твёрдая рука новой русской власти прекрати­ла здесь вековую вооружённую анархию, но это послужило на пользу не крестьянству Правобережной Украины, а его по­работителям. Двойным гнётом легло крепостное право на крестьянское население этого края. Сила этого гнёта, удушли­вая атмосфера его не умерялась ничем, а напротив, усилива­лась и сгущалась по той причине, что угнетатели и угнетае­мые представляли собою не только два класса, но и два наро­да, два языка, две религии, между которыми не было в про­шлом ничего, кроме жгучей ненависти и вековой вражды. Все население Правобережной Украины разделилось на два враждующих между собой лагеря – помещиков и крестьян. Внешнее спокойствие, установленное властью, не способст­вовало примирению между ними, но скорее углубило и ус­ложнило внутреннее их расхождение. Помещики пользова­лись до конца своею властью над рабом-крестьянином, не ос­танавливаясь ни перед абсолютной эксплуатацией его труда, ни перед столь же абсолютным пренебрежением к его лично­сти. Крестьяне боролись как могли и как умели, в свою оче­редь не останавливаясь ни перед чем: жгли помещичьи усадь­бы и скирды, убивали помещиков-управляющих и самих помещиков, массами разбегались в разные стороны, преимуще­ственно в малозаселённые тогда Новороссию и Восточную Бессарабию, положив, таким образом, основу прочной укра­инской колонизации этих мест.

Всё население Правобережной Украины так или иначе бы­ло вовлечено в самую гущу этой борьбы: власти стояли на стороне помещиков; сельское духовенство, мелкое мещанст­во, так называемая украинская «шляхта» – свободные мел­кие землевладельцы пёстрого происхождения и состава – становились чаще на сторону крестьянства, занимаясь пристанодержательством беглых, оказывая тысячи мелких и крупных услуг отдельным единицам и массам крестьянства, тайно и явно боровшимся против своих легальных господ. Люди, выступившие на путь открытой борьбы с помещиками в форме разбоя, грабежа и убийств, оказывались неуловимыми в благоприятствовавшей им среде того времени. «Послед­ний гайдамака» Кармелюк, действовавший в Подольской гу­бернии в первой половине XIX века, в течение полутора де­сятка лет наводил ужас на окружающих помещиков, и ещё при жизни был причислен народом к сонму героев, «защит­ников бедных и мстителей панам» и прославлен в красивых песнях, которые ещё и ныне можно слышать из народных уст. Во время польского восстания тридцатых годов только опасе­ние русского правительства вызвать всеобщий народный по­жар предупредило поголовное истребление помещичьего класса в Правобережной Украине. То же повторилось уже по­сле «воли», во время польского восстания шестидесятых го­дов, когда на призыв польских повстанцев украинское крестьянство ответило массовым изготовлением в деревенских куз­ницах своеобразных, варварского типа, копий, с которыми оно предполагало идти на усмирение взбунтовавшихся панов, «пожелавших вернуть утраченное крепостное право». Нахо­дились и люди, пытавшиеся оправдать народную борьбу про­тив крепостного права построениями идеологического поряд­ка. Одним из таких идеологов, сквозь туманный и тяжёлый национализм которого билось удручённое страданиями род­ного народа страстное, праведное сердце, является Семён Олейничук, подольский крестьянин, родившийся в 1798 году, обманным образом получивший гимназическое образование, скрывавшийся большую часть своей жизни от властей и сво­его пана и окончивший жизнь секретным арестантом в Шлиссельбургской крепости в 1852 году за написанное им, хотя и не опубликованное сочинение: «Исторический рассказ при­родных жителей Малороссии Заднепровской, т. е. губернии Киевской, Каменец-Подольской и Житомир-Волынской, про своё житье-бытие». Глухие народные легенды окружили сво­им мглистым ореолом жизнь неразгаданного ещё страдальца за народную свободу, предшественника Шевченко на тернис­том пути обороны человеческих прав народа.

В этом аду непримиримых противоречий, непрекращаю­щейся ненависти и борьбы родился и вырос великий поэт ук­раинского народа и борец за его свободу. Потомок вольных ка­заков, внук гайдамаки, участника кровавых событий 1768 го­да, лично знавшего Железняка и Гонту, сын крепостного кре­стьянина, надорвавшегося на барской работе, сам лично испытавший на себе всю тяжесть крепостной неволи, Шевчен­ко непосредственно из жизни, от людей, из их речей, из кров­ной близости с ними получил весь тот материал, который нуждался лишь во внешней творческой обработке, чтобы по­разить и вызвать ужас у способных ещё ужасаться людских сердцах. Форму для обработки этого материала дало ему ро­дившееся и окрепшее до него литературное народничество Левобережной Украины. В творчестве Шевченко соверши­лось слияние народной стихии и интеллигентского сознания, слияние органическое, непосредственное и неразрывное, сли­яние оплодотворяющее, которым создаётся национальность. И недаром украинский народ создал величественные легенды о бессмертии своего поэта и вождя; недаром украинская интеллигенция чтит его как мученика и патрона своей прекрас­ной родины.

 

Максим Славинский

 

 

Предисловие к «Кобзарю» Т.Шевченко (под ред. М. Славинского), Санкт-Петербург, 1911 год.

 

16.09.2018

Коментар

Залишити відповідь

Підписатися на розсилку